Московская жилищная газета

В гостях у звезды

Опубликовано на сайте: 22 января 2009 г. 05:45
Публикация в газете: №2 (729) от 22 января 2009 г.

Александр Збруев: «Люблю ощущать тишину в себе и вокруг»

Александр Збруев: «Люблю ощущать тишину в себе и вокруг»

В минувшем году народный артист России Александр Збруев отметил свое 70-летие. Человек немного замкнутый, он редко появляется на публике вне сцены, отказывается от работы в сериалах, не снимается в рекламе. Между тем любовь зрителя к нему не иссякает. А само имя актера служит знаком качества того «продукта», который выходит на экраны или появляется на подмостках театра, если Александр Викторович принимает участие в его создании.

Сначала была ссылка...

– Александр Викторович, известно, что годы сталинских репрессий не обошли стороной вашу семью. Что ярче всего запомнилось из того военного и послевоенного времени?

– Во время войны я был маленьким и не все помню, но один эпизод врезался в память.

Мы с мамой возвращались домой в Москву из-под Рыбинска, где прожили в исправительно-трудовых лагерях пять лет. Поезда переполнены, мы ехали на верхней полке, той, куда обычно кладут чемоданы. Сидеть под потолком можно было только согнувшись, но мы радовались уже тому, что у нас есть хоть какое-то место. Потому что внизу, на полу вагонов, люди сидели вплотную друг к другу, а когда проходили патрули, довольно частые днем и ночью, все сидящие вставали, пропуская их.

Так продолжалось несколько дней. А однажды в вагоне началась паника: в небе раздался гул самолета, а многие во время войны попадали под бомбежки и думали, что сейчас опять будут бомбить. Потом стало понятно, что это наш самолет. Но страх уже прочно вошел в души. Вагон долго гудел...

– Как случилось, что семья оказалась в ссылке?

– Мы жили на Арбате. Отец занимал должность заместителя наркома связи – это был крупный пост. А мама происходила из семьи адвокатов, имела актерское образование. Когда я родился, она работала на кинофабрике имени Чайковского. Так вот, в самом конце 1937-го, когда отец вернулся из командировки в Америку, его арестовали как «врага народа». Суд над ним длился не больше пятнадцати минут, и приговор был краток: расстрел. Так что папу живым я уже не застал. А нас, как членов семьи «врага народа», арестовали и этапом отправили на пять лет в исправительно-трудовой лагерь.

Потом вернулись в старую арбатскую квартиру, которая к тому времени стала коммуналкой. Из наших вещей ничего не сохранилось: самое ценное вынесли работники НКВД, остатки разобрали соседи.

Я пошел в первый класс в 69-ю московскую школу. Учился плохо, особенно по математике. Дважды оставался на второй год. Если бы не мать, которая всеми силами тянула меня из класса в класс, школу так бы, наверное, и не окончил. Единственным серьезным увлечением в это время был спорт: занимался боксом, затем гимнастикой, даже заработал первый разряд, выступал на районных соревнованиях. Но потом это дело благополучно забросил.

– Сейчас каким-нибудь спортом занимаетесь?

– Периодически машу руками и ногами (в смысле – делаю зарядку), но чаще чувствую, что нужно просто отдохнуть. Ходить пешком могу сколько угодно – бродить по московским переулкам, по центральным улицам. Люблю ездить на машине, когда рассосутся пробки. Включаю хорошую музыку и катаюсь по Москве один.

Водка, женщины, овсянка

– Школу вы, наверное, не очень любили?

– А за что ее было любить? Все время чувствовал к себе отношение, как к сыну «врага народа». В пятом классе меня решили принять в пионеры, повязали галстук, а через несколько дней вспомнили, кто я на самом деле, и торжественно этот галстук сняли.

– Ходят легенды, будто одно время среди местной арбатской шпаны вы были «в авторитете». А кличка у вас была?

– Была. Соответствующая происхождению – Интеллигент. Заводилами в нашей компании были Пиджак, Колчак, Придурок и Пан, одетые в «прохаря», с финскими ножами в кармане. Когда мы шли по Арбату, все окрестные пацаны разбегались в стороны. Драться умели и любили.

– Помните свой первый стакан водки?

– Помню. Отказаться было немыслимо: к моему другу приехал старший брат – вор в законе, отсидевший много лет на зоне. На пирушку собрались блатные ребята. Я тоже зашел по-соседски. Там-то и выпил. Помню огромную шкворчащую сковородку – яичница, колбаса, картошка. Первая стопка, вторая – пацан, много ли нужно было? Но отказаться?! Такая мысль даже не возникала. Очнулся в полном разборе, домой под руки вели... Сейчас? Сейчас вообще не пью.

– Почему решили поступать в театральное?

– Большое воздействие на меня оказала встреча с женой Евгения Вахтангова, которая была подругой моей матери и однажды дома устроила мне неформальный экзамен. Она меня ободрила, и, окрыленный ее похвалами, в сопровождении дворовых друзей летом 1958 года я пришел к дверям Театрального училища имени Щукина. Поступил с первого раза. Нашим курсом руководил Владимир Этуш. Началась совсем другая жизнь.

– Александр Викторович, давайте поговорим о женщинах... Какую роль они играли в вашем творчестве, жизни, настроении?

– Для меня все, что связано с женщиной, всегда было очень важно. Наверное, от отца передалось. Мама говорила, что он был увлекающимся человеком и женщины его любили. Она с гордостью это говорила.

Вообще идеала женщины лично для меня не существует. Я человек настроения, мне важна гармония мгновения. Ну, к примеру, так: если сегодня светит солнце и мимо идет женщина в белом, и у нее светлая улыбка, и все это совпадает с моим настроением, то отношение к ней у меня одно. А если на улице тепло, солнце, голубое небо, а женщина с головы до ног укутана, «с зонтом над головой», то я вряд ли обращу на нее внимание. Правда, эта же самая женщина в плохую погоду «с зонтом» может показаться очень привлекательной.

Я строптивый и одновременно уступчивый. Могу многое простить, но не забыть... Просто раны, которые мне нанесли когда-то и которые, слава богу, зарубцевались, иногда реагируют на плохую погоду.

– Был ли случай в вашей жизни, когда ради женщины вы пропустили бы репетицию или спектакль?

– Не было и быть не могло. Театр, съемочная площадка – это святое. И думаю, не только для меня, а для любого настоящего актера. К тому же театр и кино – это тоже любовь.

– Ваша жена, актриса Людмила Савельева, как-то рассказывала, что вы очень непривередливы в еде, что она готовит овсянку, которой вам хватает на три дня.

– Непривередлив, не ем лишнего, потому что много съесть не могу. Но овсянку каждый день – будьте любезны. Мне мама говорила, что такая же привычка была у отца.

Тусовка «от» и «до»

– Станиславский требовал от актера полной самоотдачи во время спектакля или репетиции, считал, что актер, выходя на сцену, обязан оставить у порога все свои будничные заботы, даже горе, страдания... Всегда ли это удается сделать?

– У меня было тяжелейшее горе в жизни: во время съемок комедии «Опекун» умерла мама. Через пять дней после похорон я должен был выйти на съемочную площадку и играть в комедии. Не могу сейчас определить точно, что происходило у меня тогда внутри. Наверное, в работе я пытался это большое горе скрыть лирической грустью. Делал это бессознательно, просто надо было общаться с партнерами, продолжать работать... А в голове была только одна мысль: мамы нет. Это было испытание.

Станиславский, конечно, великий режиссер, но сегодня к его взглядам следовало бы что-то еще добавить. Мир изменился. И все больше и больше из реальной жизни «переходит» на сцену. Только при этом условии актер становится близок и понятен публике, а театр времени.

– Почему одни находят свою дорогу в искусстве, а другие нет? От чего это зависит?

– Наверное, прежде всего от требовательности актера к себе. Хотя успех порой бывает несправедливо избирателен и зависит не только от таланта. Таланту нужно помогать, а бездарность пробьется сама. Человек талантливый, как правило, скромен, интеллигентен, его бывает нелегко понять. К тому же талант горд.

– Вы ощущаете любовь зрителей?

– Да. Хотя, как и любой артист, иногда задумываюсь над тем, что и в театре, и в кино я для зрителя не сделал всего того, чего хотелось бы. Не сыграл князя Мышкина и Гамлета, не сыграл в Булгакове, Чехове, Гоголе. Меня долго не покидало ощущение колоссальных простоев в театре, как, впрочем, и многих актеров... Есть актеры, которые молчат и по пять-шесть лет...

– Почему вас так редко можно встретить на светских «тусовках»?

– Я тусуюсь «от» и «до». Не более того. В застолье поддерживаю беседу, могу быть веселым наравне с другими. Но до определенного момента, поскольку от этой суеты устаю. Принадлежу к людям, которым гораздо приятнее ощущать тишину в себе и вокруг.

За стакан семечек

– Вам, наверное, доводилось играть один и тот же спектакль сотню раз. Как удается не повторяться?

– Тут важен момент соприкосновения с сегодняшним утром, днем. Нечто на уровне ощущения. Это не размышление, не раздумье в кресле, за чаем, – вот, мол, а что нужно сегодня зрителю? Все не так. Это на уровне какого-то взрыва, где нет «рацио». Вот, к примеру, я иду в театр на утреннюю репетицию по подземному переходу под Пушкинской площадью. И простая встреча с кем-то в переходе, какой-то случай или крик торговки семечками может подарить свежий эмоциональный заряд.

– В том смысле, что сегодня торговка кричит с другим настроением, чем вчера?

– Нечто в этом роде. И эту ноту важно уловить. Она выразит особенность сегодняшнего дня, что-то тебе подскажет. Если с утра мне удается поймать свежую эмоцию, то вечером я, опираясь на нее, могу сыграть спектакль иначе, чем вчера.

– Насколько важна отдача зрительного зала?

– Очень важна. Зрительный зал обязательно должен отдавать, иначе актеру тяжело. Иногда бывает роль физически сложная, в которой ты тратишь много энергии, и напряжение такое, что трудно словами передать. Но вот интересно, что два с половиной часа работы в спектакле «Школа для эмигрантов», с полной выкладкой, меня заряжали гораздо больше, чем, роль, которая не требовала особых эмоциональных затрат (например, в «Варваре и Еретике»). В «Варваре...» я играл сдержанного англичанина и уставал гораздо больше: не выплескивался, и роль возврата энергии не давала.

– На сцене легче быть фигурой или частью ансамбля?

– Дело не в том, чтобы «быть фигурой». Есть роли, которые можно играть, а можно и не играть, потому что там герой – вроде бы и фигура – ничего не решает. Это как в жизни: тебя ведут за руку, что-то за тебя решают, а ты только говоришь «да» или «нет». То есть, находишься в руках обстоятельств, которые никак не можешь изменить, трансформировать. Притом, что тебе важно было бы «это что-то» изменить. А ты уже наперед понимаешь: ничего же не получится. Бейся головой об стенку, не бейся, ломай руки, хватай кого-то за грудки – ничего не изменится. И тогда руки опускаются.

– Вы подняли интересную тему: способность человека коренным образом изменять ситуацию. Вам в жизни это часто удавалось?

– Я живу достаточно замкнуто. Не было такого, чтобы кто-то от меня зависел. И я стараюсь ни от кого не зависеть. Мне очень трудно приспосабливаться. Но если участвую в каком-то общем деле (кино, например), стараюсь больше протолкнуть весь проект, чем самого себя.

– У вас часто бывали столкновения с режиссерами на съемочных площадках?

– Был такой случай.

Вообще существует неприятная тенденция: человек приступает к съемкам фильма и не замечает, как постепенно становится «князьком», начинает проявлять чудовищные амбиции. Ему кажется, будто он сейчас всем все расскажет, и все вокруг него тотчас выстроятся, едва он скомандует: «Мотор!» Это такая ошибка.

– Когда вы сталкиваетесь с подобными «ошибками», отстаиваете свое мнение?

– Отстаиваю. Но режиссеру в такие моменты почему-то кажется, что я его отрицаю. А это не отрицание. Это дополнение к тому, что он предлагает. Потом часто оказывалось, что я был прав, но поезд уже ушел.

Поэтому весьма почитаю по-настоящему талантливых людей, с которыми посчастливилось работать, – и Анатолия Васильевича Эфроса, и Марка Анатольевича Захарова, и Валерия Владимировича Фокина. В кинематографе это Андрон Кончаловский, Сергей Соловьев, Дмитрий Астрахан, который очень хорошо понимает актеров... (Сейчас боюсь кого-то обидеть, и не назвать.) Но все равно каждый актер имеет свою внутреннюю режиссуру, свое понимание сегодняшней нужности чего-либо и того, к чему не надо обращаться.

– Вам по большому счету доставляет удовлетворение ваша профессия?

– Конечно, раз я продолжаю этим заниматься. Доставляет, независимо от критики и взглядов со стороны. И для меня важна проверка временем. Точно знаю, что эту проверку выдержал эфрософский «Мой бедный Марат». Для зрителей сохранились «Большая перемена», «Два билета...», «Ты у меня одна», «Романс о влюбленных», «Все будет хорошо». Могу назвать немало фильмов: меня убеждает отдача зрителей на следующий день. Я ее чувствую, когда вижу на себе глаза людей. Вот это, наверное, и есть самое дорогое в нашей профессии.

Наша справка

Александр Збруев родился в 1938 году в Москве. В 1961-м окончил Высшее театральное училище им. Б.В. Щукина и был принят в труппу театра Ленком. Среди множества актерских работ следует отметить роли в спектаклях «В день свадьбы» (Женя), «Мой бедный Марат» (Марат), «Автоград XXI» (Хотынский), «Иванов» (Боркин), «Диктатура совести» (Андре Марта), «Хория» (Хория), «Мудрец« (Городулин), «Школа для эмигрантов» (Серж), «Варвар и еретик« (Астлей), «Шут Балакирев» (Ягужинский), «Tout payé, или Всё оплачено» (Машу), «Ва-банк« (Прибытков). Снялся в десятках фильмов: «Два билета на дневной сеанс», «Мой младший брат», «Большая перемена», «Одинокая женщина желает познакомиться», «Ты у меня одна», «Все будет хорошо», «Бедная Саша» и др.

В 2000 году начал преподавательскую деятельность, набрав актерский курс в РАТИ.

Народный артист России, лауреат Государ-ственной премии России.

Елена Булова

Другие статьи на тему: В гостях у звезды

  • Александр Михайлов: «Я душой все равно архитектор»
    Когда любимцу миллионов зрителей, народному артисту России исполнилось 65, с юбилеем его поздравил президент Дмитрий Медведев и подчеркнул: «Творчество Александра Михайлова – одно из лучших среди наследия российских актеров. Талантливо сыгранные им герои стали близки и дороги представителям разных поколений».
  • Федор Конюхов: Главная моя крыша – небосвод
    Он опять в путешествии. 1 января улетел в Новую Зеландию, где стоит его яхта. Оттуда курс на Фолклендские острова вокруг мыса Горн. После морского путешествия – сухопутная экспедиция через монгольскую пустыню Гоби на верблюде по Великому шелковому пути в Калмыкию... Мы разговариваем в тот редкий момент, когда Федор Конюхов на родине.
  • Наталия Лаптева: «И тогда комиссия сказала: «Это некерамично!»
    Так уж сложилось исторически, что в районе Мясницкой всегда располагались мастерские художников. Здесь работали Василий Поленов, Алексей Саврасов, тут находится училище живописи. И нам весьма приятно входить в мастерскую, что находится в переулке с истинно московским названием – Кривоколенный. Улыбается хозяйка, художник-керамист Наталия Лаптева, улыбаются и играют всеми цветами ее многочисленные изделия.
  • Юрий Яковлев: «Начинать пришлось сразу с Шекспира»
    «С ним радостно на сцене. Он молниеносно реагирует на любой нюанс партнера, мгновенно подхватывает зазвучавшую в тебе ноту и присоединяется к ней. Он кажется летящей птицей, которой не надо контролировать свой полет, подсчитывать, сколько усилий нужно для взмаха крыла, – говорит о своем партнере народная артистка СССР, знаменитая принцесса Турандот Юлия Борисова. – Он «летит» плавно, свободно, мощно, исполненный радостью бытия, даря эту радость людям».
  • Елена Стукалина: «На полшага отступить от реальности»
    Безудержная фантазия, воплощенная в изысканных, но весьма лаконичных графических рисунках Елены Стукалиной, впервые поразила меня этой весной на выставке «Мифология пространства», что проходила в галерее Вхутемас. Сегодня вновь любуюсь произведениями талантливой московской художницы на ее персональной выставке «Библиотека снов». Радуюсь встрече с уже знакомыми работами, восхищаюсь новыми. И не перестаю удивляться.